Социальная политика

Низкая зарплата консервирует бедность и технологическую отсталость отечественного производства. Вместе с тем ее постыдный уровень - быть может, наше единственное конкурентное преимущество. Получается, что плохо оказывается хорошо... Каков ответ на эту ”загадку Турандот”?

Прискорбно низкий уровень оплаты труда в России - осознанный факт. Но возникают вопросы - что с этим делать, каковы причины, приведшие к такому положению? Оглядываясь назад, можно с уверенностью утверждать, что с начала 90-х темпы падения оплаты труда не соответствовали темпам снижения ВВП. Мягко говоря, на этапе затяжного экономического кризиса на труде сэкономили больше, чем того требовала реальная экономическая политика. Именно сохранение низкой оплаты труда предотвратило взрыв массовой безработицы. Хорошо это или плохо - вопрос для историков.

По-видимому, состоявшийся вариант все же был более гуманным?

В той ситуации поддержание относительно высокого уровня оплаты труда или хотя бы уровня, адекватного производительности (имея в виду ВВП на одного работника), привело бы к резкому изменению параметров рынка труда в результате масштабной безработицы и тех социальных потрясений, которыми она сопровождается. Но тогда бы у нас была другая экономика. Низкая заработная плата в течение длительного периода позволила решить по крайней мере одну задачу - избежать массового высвобождения. Та безработица, которую мы имели в первое пореформенное десятилетие, - легкий укус комара по сравнению с тем, что могло бы быть.

Результат выбора в пользу недопущения значительной безработицы очевиден: масштабного социального взрыва, который в начале экономических реформ предсказывали российские и западные аналитики (а разброс их оценок возможной безработицы колебался от 6 млн. до 10 млн. человек), не произошло. Это был мягкий сценарий, в значительной степени скомпенсировавший резкость преобразований в других сферах, какой, к примеру, стала либерализация цен.

Шоковую терапию (по принципу ”рубить так рубить”) пережили Польша и другие восточноевропейские страны, допустившие и массовую безработицу, и обвал рынка труда в надежде, что после кризиса начнется выздоровление. Собственно говоря, подобный опыт приобрели и мы. Кризис 1998 г. в конечном счете привел к восстановлению вторичного экономического сектора, нормализовал архитектуру реформ российской экономики и, по сути, вывел нас на траекторию экономического роста. То есть аргументы в пользу жесткого сценария трансформации существуют, однако сегодня это - чистая софистика: вернуться в прошлое нельзя.

С другой стороны, социально-политическая ответственность любого государства заключается в том, чтобы предотвращать массовые социальные стрессы. Вполне вероятно, что выбор осуществившегося сценария (в отношении оплаты труда и рынка труда) обусловлен тем, что власть интуитивно почувствовала невозможность усиления негативного давления на население, которое заплатило высокую цену за гиперинфляцию, селективную приватизацию и т.д. ... Тем более сомнительно, что реакция россиян на массовое высвобождение была бы аналогична восточноевропейской. Короче, в начале 90-х выбирали между плохим и очень плохим.

Однако проблема заключается в том, что, избежав одного крупного социального шока (с точки зрения безработицы), мы пережили целую серию микрошоков. Что я подразумеваю под микрошоком? Нестандартные явления, отмечавшиеся на российском рынке труда (пожалуй, ни один другой рынок труда не представил столь богатого их арсенала), которые определялись абсолютным произволом в сфере рабочего времени - неполная занятость, неоплачиваемые административные отпуска и т.д. Таким образом - за счет работников - работодатели пытались сэкономить на издержках. Правда, и положение работодателей было удручающим - средств на поддержание даже низкой, но гарантированной зарплаты фактически не было. При этом на прямое высвобождение они не шли, поскольку не могли поверить, что экономический кризис окажется столь затяжным. Каждый работодатель считал, что достаточно скоро - для ответа на вызов экономического роста - ему потребуются именно эти рабочие руки, именно эта рабочая сила. Поэтому работодатели не решались лишиться своего персонала, придерживая рабочую силу такими вот экзотичными методами - неполная рабочая неделя, неполный рабочий день, потом и еще круче - неоплачиваемые отпуска, которые могли длиться годами. Ну а во второй половине 90-х на смену этим формам пришла печально знаменитая задолженность по оплате труда, которая стала поистине универсальным инструментом для всех работодателей, испытывающих трудности на рынке.

Если не ошибаюсь, в середине 90-х годов заработную плату начали индексировать. Однако радикально ситуация не изменилась...

Пока мы не можем детально обосновать (нет достаточного объема данных) взаимосвязь, которая просматривается при анализе многих наблюдений: когда заработная плата ускоренно повышалась, несколько месяцев спустя начинался кризис. Связь между ростом заработной платы (во всяком случае в бюджетном секторе) и инфляцией не очевидна и уж в любом случае не пропорциональна. Как экономист, я не могу утверждать, что повышение заработной платы приводило к кризису, - это не совсем правомерно. Но и отрицать некоторой связи тоже нельзя. Так случилось и в 1994 г., и в 1998 г., когда заработная плата начинала расти более высокими темпами, чем производительность. Поэтому мысль, что это - не случайное совпадение, все-таки присутствует...

Давайте вернемся в сегодняшний день. Зарплата бюджетников остается низкой, не соответствуя, по сути, общественной значимости услуг, оказываемых медиками, учителями и др. Смогут ли национальные проекты, осуществление которых началось в 2006 г., обеспечить прорыв в этой области?

Прямое увеличение зарплаты без соответствующих изменений в структуре экономики, повышения эффективности работы организаций этих секторов на самом деле тоже очень опасно.

Возьмем здравоохранение. То, что зарплату здесь нужно повышать, очевидно. Но мы также прекрасно знаем, что эта отрасль буквально опутана густой сетью неформальных платежей, что реальные финансовые обороты здесь многократно выше, чем выделяемые бюджетные средства.

Значит ли это, что мы не должны повышать зарплату? Отнюдь. Потому что возможности заработать у всех врачей и медработников далеко не одинаковые. Наши исследования показывают, что существующий в этой отрасли рынок неформальных услуг, неформальных платежей очень дифференцирован. Не случайно сейчас заговорили о врачах общей практики, о врачах-терапевтах: именно у них наименьший доступ на этот рынок. Узкие специалисты, занимающиеся лечением острых состояний, которые требуют немедленного вмешательства (хирурги, гастроэнтерологи, невропатологи и др.), находятся в ином положении (хотя и здесь неформальные платежи - в известной мере, компенсация низкой заработной платы).

Существует еще один фактор дифференциации доходов, связанный с тем, что врач, медсестра и нянечка тоже имеют разный доступ к рынку неформальных платежей: не так уж редки случаи, когда после блестяще проведенной хирургической операции пациент погибал. Причина - в неудовлетворительном качестве ухода (а это уже во многом работа среднего и младшего персонала больницы). Получается, что в здравоохранении действует циничный принцип: заплатите - будем ухаживать, не заплатите - не будем. Собственно, то же и в образовании. Я бы предложила людям, которые действительно так рассуждают, добровольно покинуть эти секторы, потому что работа в них требует социальной ответственности.

Мы знаем, что, как только в массмедиа начинает обсуждаться вопрос о качестве услуг, предоставляемых системами образования и здравоохранения, тема мгновенно подменяется. И приводится главный аргумент: ”У нас низкая заработная плата”. Хотя речь идет не об этом, а об ответственности, социальном долге. Складывается впечатление, что все определяет коммерциализация: за достойную оплату мы будем лечить (учить) хорошо, за недостойную - плохо. Но почему-то возникает вопрос: а вы умеете лечить (учить) хорошо? Если нет, то за что платить зарплату?

Напомню, даже после январской трагедии в армии первым оправданием, которое стали приводить военные, было низкое довольствие младшего офицерского состава. Опять-таки выходит: за высокое довольствие дедовщины не будет, за низкое - будет... Очень цинично. Это говорит не просто о ненормальном социальном фоне, а о том, что власть не вполне адекватно диагностирует происходящее.

Быть может, тектонические подвижки 90-х годов истощили нравственный потенциал общества?

Это действительно вопрос. В той тонкой сфере, которой вы коснулись, действуют очень противоречивые тенденции. С одной стороны, именно запас прочности, определяемый высокой духовностью - подлинным богатством советской интеллигенции, не позволил науке, медицине, образованию окончательно деградировать. Там немало настоящих людей, благодаря которым сохраняется некий нравственный стержень. С другой стороны, понижение качества оказываемых услуг - очень тревожный знак, тем более что косвенно оно превращается в препятствие экономическому развитию.

Есть ли, на ваш взгляд, в социальной политике пресловутое ”звено, потянув за которое, можно вытянуть” ее всю?

Очевидно, что использование образа, столь любимого вождем Октябрьской революции, - утрированная абстракция. В жизни все гораздо сложнее... И тем не менее, с моей точки зрения, среди одинаково важных элементов социальной политики есть, что называется, первый среди равных. Я имею в виду образование, обладающее мощнейшим мультидисциплинарным и мультипликативным эффектом. Делая на него ставку, нельзя проиграть.

Почему? Если рассматривать образование узкопрофессионально, то это приобретение некоторого набора знаний, достижение определенных квалификационных характеристик, позволяющих получить некий пропуск на рынок труда (хотя, как специалист по рынку труда, я полагаю, что эта связь необязательно бывает прямой).

Система образования безусловно консервативнее рынка труда. События и спрос на рынке труда изменяются, модифицируются быстрее, чем на них способна реагировать система образования. Во всяком случае, бум новой экономической формации на профессии для вторичного экономического сектора (финансы, кредит, страхование, реклама) очень быстро сформировал спрос на бухгалтеров, финансовых директоров, финансовых менеджеров. Какое-то время спустя он был удовлетворен, и мы столкнулись с проблемой незанятости лиц с профессиями, которые еще недавно были весьма востребованы на нашем рынке труда.

Но значит ли это, что образование заведомо находится в проигрышном положении, что оно никогда не сможет предугадать будущее? Совсем нет. Фундаментальная, эффективно выстроенная система образования имеет огромные преимущества и чрезвычайно, если можно так выразиться, влиятельна. Об этом у нас почти не говорят, очевидно, не замечая того, что образование, в свою очередь, обладает потрясающим ресурсом для формирования рынков труда ”под себя”.

Вы просите проиллюстрировать этот тезис? По сути дела, несколько десятков математиков положили начало информационной революции, сформировав отрасль под названием Software. Она - продукт системы образования. В момент, когда это произошло, образование и наука шагнули так далеко, что одним броском создали, в том числе, и новый рынок умственного труда. Это действительно эпохальное событие, и конечно, подобное не может происходить часто и по заказу. Но именно накопление знаний (которые дает лишь образование) способно привести к очередному рывку. И если сейчас трудно предвидеть, каким через пять лет станет рабочее место, скажем, физика-ядерщика, это - не основание для того, чтобы отказываться от фундаментальной подготовки данных специалистов сегодня.

Даже в таких совсем уж некоммерциализированных областях, как классическая филология, древнегреческий, латынь, наши специалисты оказываются сверхвостребованными. Наглядный пример - отделение структурной лингвистики на филологическом факультете МГУ, где студенты получают мультидисциплинарное образование - филологическое, историческое, философское, математическое. Так вот, его выпускники в мире буквально нарасхват, потому что здесь готовят уникальных специалистов, которые совершают мощные научные прорывы, формируя новые научные сферы, а значит, и современные рабочие места...

Наверное, самое главное то, что образование изменяет качество человеческого капитала?

Разумеется. Есть и еще один чрезвычайно важный ракурс - связанный с демографией. Десять лет назад всего несколько российских исследователей говорили о том, что в стране демографический кризис. Поразительно, с каким равнодушием и научное сообщество, и общественность реагировали на наши выступления. И даже анализ феномена сверхсмертности практически никого не тревожил. А это явление - поистине наше национальное бедствие.

Снижение рождаемости - общемировая тенденция. Но вот низкая продолжительность жизни, отмечаемая в нашей стране, абсолютно уникальна. Дело даже не в том, что она невелика, гораздо трагичнее тот факт, что Россия движется по обратной демографической траектории. Причем в ХХ в. продолжительность жизни у нас росла довольно приличными темпами: к середине 60-х годов мы практически догнали Западную Европу. Однако с 1965 г. тренд развернулся вспять, и аналогов этому нет нигде...

Меня не раз обвиняли в апологетике реформ, поскольку я не соглашалась с тем, что они явились единственной причиной сверхсмертности: ведь в 1965 г. ни Гайдара, ни Ельцина у власти не было...

Сейчас вы поймете, почему я вроде бы отклонилась от темы. Анализ демографических закономерностей позволяет выявить ”очаги” смертности, поскольку продолжительность жизни, как оказывается, различается в разных социальных группах. Так вот, у людей с высшим образованием она оказывается на три-пять лет выше. Если учесть, что средний показатель для российских мужчин - 57-58 лет, пять лет - огромная цифра. Скептики сомневаются: неужели два-три десятка прочитанных книг могут удлинить жизнь? Конечно же, дело не в этом. Просто люди с высшим образованием, как правило, ведут более правильный образ жизни, у них другая культура отношений, в том числе к жизни и к своему здоровью. Люди с высшим образованием более устойчивы к стрессам: даже если все деньги в одночасье прогорели в результате какой-то денежной реформы или в неуспешном банке, у них есть другие ценности, существенный профессиональный ресурс, который можно реализовать на рынке труда. У них большая устойчивость к жизненным испытаниям, потому что знания в отличие от денег, которые можно потерять, остаются...

Инвестиции в образование, пусть опосредованно, но влияют на демографическую ситуацию и рост продолжительности жизни, а значит, и на сокращение смертности. Казалось бы, логичнее вкладывать больше средств в систему здравоохранения, что традиционно и делается. Но учитывается ли при этом, что система здравоохранения ”контролирует” 10-15% прироста продолжительности жизни, экология - тоже 10-15%, около 20% связаны с генетическим фактором, а все остальное - это образ жизни... Формируя культуру человека в широком смысле, образование, по существу, способствует удлинению его жизни.

Дело еще и в том, что здравоохранение вмешивается тогда, когда заболевание уже есть (а значит, и некоторая угроза здоровью): хорошая медицина спасает человека, плохая - упускает. То, что я скажу, наверняка вызовет критику. Однако рискну. Образованность, культура и здравое отношение к своему организму не заменить никакими диагностическими центрами...

Почему российские мужчины приходят к первому инфаркту в возрасте 40 с небольшим лет, а французы (тоже более уязвимая часть населения) - после 60? Вот они - эти 20 лет, которыми Россия оплачивает действительно низкую культуру отношения к жизненному капиталу. В сущности, вопрос - жить 40 или 60 лет, каждый решает сам. Ни один медик не может контролировать поведение человека (чтобы он не пил, не курил, занимался спортом, избегал рискованных авантюр, включая ножевые потасовки, и т.п.). Поэтому образование может оказаться не менее, а быть может, и более важным фактором, позволяющим в долгосрочной перспективе выбраться из ”мертвой петли”, в которой мы находимся...

Как вы полагаете, нынешний подход к реформированию образования позволит достичь того, о чем вы говорите?

Сегодня реформа образования заторможена. Если все ограничится введением ЕГЭ, она мало что даст. Конечно, мы должны рассматривать любую реформу с двух точек зрения: позволит ли она действительно повысить качество образовательных услуг и расширится ли доступ населения к ним. Доступность высшего образования, что является великим достижением российского общества, обеспечена, но именно это служит причиной его девальвации. Тот качественный ресурс образования, который существовал 20 лет назад, несомненно выполнил роль некой демпфирующей подушки для нескольких поколений, для многих социальных групп в неимоверно трудный для населения период экономических преобразований 90-х годов. Именно значительный образовательный запас позволил людям переквалифицироваться, найти себе применение в других сферах, освоить новые профессии. Но это - удел интеллектуальных людей. И даже хорошая адаптивность многочисленных эмигрантов-россиян, сумевших вписаться в новую для них среду, обусловлена достаточно высоким стандартом знаний, которые получили выпускники советской системы высшего образования.

Сейчас мы теряем это качество: получение диплома абсолютно не означает наличия у человека того ресурса, с которым можно прийти на эффективные рынки труда. То есть нынешний вузовский диплом отнюдь не всегда является пропуском к престижным, доходным рабочим местам и т.д. Однако, с моей точки зрения, даже некачественный диплом лучше, чем его отсутствие: этот документ, подтверждающий желание человека перейти в более высокую социальную страту (что само по себе хорошо), не позволяет ему опуститься на социальное дно.

Но мы попадаем в новую "петлю", способную "задушить" производство, - катастрофически не хватает рабочих рук, квалифицированных рабочих...

Дефицит высококвалифицированных рабочих вызван, с одной стороны, полным провалом системы профессионально-технического образования, с другой - абсолютным падением их престижа (результат низкой оплаты труда). В США нередкой является ситуация, когда специалисты с высшим образованием работают в качестве ”синих воротничков” (например, на заводе Форда люди с инженерными дипломами трудятся на конвейере). Они нормально получают (кстати, это очень важно и для сохранения самоуважения). Любопытно, что подобная модель поведения достаточно широко распространена среди российских эмигрантов. Но ”дома” - ничего похожего: ”белые воротнички” становиться ”синими” не хотят.

Нам предстоит наладить систему среднего технического образования - другого выхода просто нет. Ну и, вероятно, работодателям, которые задыхаются от дефицита рабочих рук, придется (посредством приемлемых форм оплаты труда) привлекать на современные рабочие места и людей с высшим образованием.

В любом случае образование россиян - это наш будущий социальный ресурс, который в действительности является не следствием, а предпосылкой экономического роста.