Социальная политика

Руслан Гринберг: ”Частная инициатива и государственная активность не взаимозаменяемы, а взаимодополняемы”

Дискуссия на недавно прошедшем IX Петербургском международном экономическом форуме, в котором участвовал и президент, подтвердила догадку: российские власти не знают, каким должно быть присутствие государства в экономике. Вроде бы все у нас не так уж и плохо. Бюджеты сводятся с профицитом, золотовалютные запасы увеличиваются, внешний долг снижается, за январь - апрель реальная зарплата повысилась на 8,7%, инвестиции - на 9,8%. Правда, промышленный рост - 4,2% - маловат и, главное, постыдно низок уровень жизни значительной части населения. А именно этот индикатор, будучи производным от множества ”вводных” (структурных параметров экономики, эффективности использования ресурсов, в первую очередь человеческих, и т.д.), выступает как своего рода итоговая оценка в ”журнале глобальной успеваемости”...

Почему нам не удается дотянуться до вожделенной траектории устойчивого экономического роста, способного обеспечить стабильное повышение благосостояния людей? Интервью с директором Института экономики РАН Русланом Гринбергом, собственно, и стало развернутым ответом на этот вопрос.

---

На фоне колоссального роста доходов от экспорта нефти постдефолтное оживление постепенно сходит на нет, инфляция усиливается, несырьевые отрасли гнутся под натиском импорта, ”подбадриваемого” крепнущим рублем, дифференциация доходов увеличивается. Получается, что наше национальное богатство - ресурсное, территориальное - из фактора позитивного превращается в фактор, консервирующий неконкурентоспособность страны...

На мой взгляд, наиболее точный диагноз нашего сегодняшнего состояния - ”обманчивое выздоровление”. Нефтедоллары льются в страну, экономика демонстрирует определенный рост, однако ни диверсификации, ни модернизации производства не происходит. Соответственно, нет и никаких признаков интеграции страны в глобальную постиндустриальную систему. Чего стоят, скажем, такие цифры: в 2001 г. выручка от российского экспорта высокотехнологичной продукции составила 3,2 млрд. долл., что в 60 раз меньше, чем у США, в 16 раз - Китая, в 2 раза - Венгрии (!).

Парадоксально, что выпавшее на нашу долю уникальное везение с ценами на нефть не используется для последовательного изменения структуры отечественного промышленного производства и экспорта в пользу готовых изделий, прежде всего наукоемкой продукции. ”Философия кубышки”, воплощающаяся в накачивании стабилизационного фонда, по большому счету не отвечает интересам страны. Тем более что никаких серьезных доводов в пользу предсказания резкого снижения мировых цен на нефть не видно.

Вы спрашиваете, что определяет нынешнюю благоприятную конъюнктуру на рынке энергоносителей? Стабильная экономическая динамика ведущих мировых ”игроков”. Наглядный пример - Китай, на протяжении почти десятилетия демонстрирующий 9%-ные темпы роста, что, разумеется, сказывается на уровне жизни нации. Пересаживаясь с велосипедов на автомобили, услужливо предлагаемые кровно заинтересованными в этом западными производителями, китайцы формируют устойчивый потребительский сегмент и для наших нефтяников.

Мне представляется, что теперешний вариант со стабилизационным фондом идентичен ситуации, когда отец, получивший огромные - с неба упавшие - деньги, приходит домой, где голодные, больные дети и жена, крыша течет. Но глава семейства говорит, что ”черный день” еще не настал, а посему тратить ничего не будем...

У России два реальных потенциала - природный и человеческий. Природный активно используется, принося богатство. Правда, в значительной степени - малочисленной группе наших сограждан. Вместе с тем относительная социальная стабильность обеспечивается. А вот что касается человеческого потенциала... Становящаяся все более примитивной отечественная экономика не нуждается в высокообразованных людях. Немало российских вузов готовят кадры фактически на экспорт, по существу, наращивая научный и технический потенциал стран, к стандартам которых мы стремимся. Государство теряет дипломированных специалистов, не находящих работу по специальности на родине. Получается, что страна поставляет на мировой рынок не только сырье, но и самое ценное - интеллект.

Социально неприемлемое неравенство в стране не сглаживается по сравнению с 90-ми годами. Это плачевный итог, поскольку обычно в периоды роста происходит некоторое выравнивание доходов: с одной стороны, это укрепляет социальную стабильность, с другой - увеличивает массовый спрос, который является мотором развития экономики. Пока же поляризация личных доходов ужасающая. Опять-таки обратимся к цифрам. Децильный коэффициент на закате советской эпохи составлял порядка 4,5; в 1994 г. - 8-9; в 1998 г. - 13,4; сейчас - примерно 15.

Несмотря на хозяйственное оживление, бедность не ослабляет своих жестких объятий, процессы деинтеллектуализации труда и примитивизации производства не приостановлены. Три названных фактора, как ни горько это признавать, обрекают Россию на экономическое прозябание, потому что рост без развития не стимулирует прогресс, а консервирует отсталость.

В чем, по вашему мнению, исходная системная ошибка, не позволяющая все еще богатой стране, которая сохранила генетическую память о своем высоком месте в мировой ”табели о рангах”, вырваться из паутины неубывающих проблем?

Не мной замечено, что участвующие в исторических переменах всегда отстаивают тот вариант развития событий, который складывается благодаря их усилиям. Те же, кто оценивает со стороны (как я сейчас), полагают, что можно было бы все делать иначе. Отдаю себе отчет в том, что критиковать много легче, притом что ответственность за произошедшее лежит не на тебе.

Если формулировать совсем кратко, то капитализм нам нужно было строить по-другому. Конечно, у истории нет сослагательного наклонения, но всегда есть альтернативы. Социалистическая система в том виде, в котором она вступила в 80-е годы, закономерно разрушилась, не сумев вписаться в радикально меняющееся мировое хозяйство. СССР был лидером ”второго мира”, конкурирующим с ”первым”, - по крайней мере между ними существовал оборонный паритет. Причем на старте реформ именно огромное бремя ВПК многое для России усложнило: выяснилось, что конверсия гипертрофированного милитаризированного производства требует неизмеримо больших затрат, нежели ожидалось.

Крайне негативную роль сыграла убежденность ”демиургов” реформ в необходимости максимально высокой скорости изменений как решающего фактора их необратимости и сведения до минимума государственного участия в экономике. Безусловной ошибкой стало следование западным рекомендациям, согласно которым успех реформирования увязывался с максимально быстрой деэтатизацией, охватывающей все основные сферы жизни общества, включая свертывание государственной поддержки социальной сферы. Наши адепты, как правило, ссылаются на Европу, где, мол, тоже выступают против излишнего участия государства в экономическом и социальном секторах. В общем-то, они правы. С одной только разницей: на Западе борются за то, чтобы безработный, поехав на Канарские острова, отдыхал там не ровно две недели, а на четыре дня меньше, чтобы по возвращении начать искать работу не через 14, а через 10 дней...

Вы просите сравнить Россию и бывшие страны СЭВ с точки зрения трудностей реформирования? Системная трансформация у нас, несомненно, происходила сложнее, чем в Центральной и Восточной Европе. И немалую роль в этом сыграло то, что в странах ЦВЕ социалистическая формация, будучи имплантированной извне, просуществовала 40 лет, в России же, где социализм был ”отечественным продуктом”, чуть ли не вдвое дольше. И потом не забывайте: в отличие от наших бывших ”солагерников” реформы у нас проходили на фоне тектонического процесса распада огромного государства...

Быть может, наши сложности вытекают из того, что Россия - особый ”континент” - уже не Азия, но еще не Европа?

Слово ”особый” применительно к нашей стране, признаться, набило оскомину. Убежден, что, несмотря на всю свою самобытность, Россия в культурно-цивилизационном смысле принадлежит Европе, а стало быть, Западу. Просто мы на несколько веков позже приступили к освоению принципов и преимуществ демократического общества. Думается, что этот временной разрыв и лежит в основе нашей ”непохожести” на европейцев. По-моему, здесь было бы уместно привести слова Дж. Кеннана: ”Дайте им время, дайте им возможность быть русскими. Путь, по которому народ продвигается к достоинству и просвещению в управлении, - это отражение наиболее глубинных и интимных процессов национальной жизни. Нет ничего менее понятного для иностранцев”.

Творческий критический дух европеизма дал миру великие принципы свободы и демократии. Но лишь относительно недавно на Западе сформировались достойные человека социально-экономические стандарты бытия, по существу, разрушившие традиционность классового общества: впервые в истории удалось реализовать почти идеальную комбинацию ”свободы и достатка” для большинства. Остальному человечеству до этого еще далеко, но движение к подобной модели, по всей видимости, не имеет альтернативы.

Возвращаясь к предыдущему вопросу, хотел бы вот что добавить. Сегодняшняя Россия страдает не от ”пересоциализации”, а от ”недосоциализации”, под которой я понимаю социальную поляризацию и архаизацию трудовых отношений. Другими словами, демодернизацию общества. Чрезвычайно высокая социальная цена реформ стала главной причиной того, что в российском общественном сознании понятия демократии, рынка, свободы оказались в значительной степени дискредитированными.

По вашему мнению, наша страна не доросла до либеральной доктрины?

Дело - в способах реализации либеральной идеи. Приверженцы идеологического либерализма, определяющие курс страны на протяжении 15 лет, по существу, исповедуют упрощенческий подход: оптимизируем налоговую систему, создадим подобающий инвестиционный климат, проведем структурные реформы и автоматически получим диверсифицированную экономику, освободив ее от пресловутой топливно-сырьевой ориентации.

Либералы-прагматики, к которым я отношу себя, камень преткновения видят не в высоких налогах, а в отсутствии рыночных перспектив для отечественной продукции с высокой степенью обработки, что является следствием игнорирования государством собственных структурообразующих потребностей. Нигде в мире - ни в развитых капиталистических, ни в постсоциалистических странах - диверсификация производства не происходит без систематической государственной поддержки. Было бы самообманом полагать, что модернизация экономики наступит без целенаправленной государственной активности.

Какой она вам видится? Какие приоритеты могли бы ее определять?

Я вижу ее цель в оживлении еще имеющегося научно-производственного потенциала в интересах достижения и поддержания приемлемого уровня конкурентоспособности избранных отраслей и секторов российской экономики. Подчеркну, это невозможно реализовать спонтанно, без рационального участия государства, что предполагает разработку и проведение соответствующей структурной и инновационной политики. Правда, не исключена и такая крайность, как возможность замены безбрежного либерализма государственным экспансионизмом, чего допустить ни в коем случае нельзя. А подобная опасность существует: в российском социуме (причем даже в его либерально-демократическом сегменте) вызревает идея инициировать выполнение некой мобилизационной программы, осуществление которой якобы вернет стране статус великой державы... В этой связи хотел бы напомнить, что реализация всех великих государственнических проектов, как правило, сопровождалась серьезным подавлением личных свобод...

Задача ответственного государства - разработать приоритеты своей структурной политики и финансировать их, строго контролируя процесс. Времени у нас мало: может быть, всего несколько лет. Поэтому необходимо, не откладывая, в максимально короткие сроки провести инвентаризацию еще сохранившегося научно-технического потенциала и консолидировать капитал в тех областях, которые еще можно спасти (скажем, авиастроение) как потенциальных международных конкурентов. Соответствующее финансирование предполагает наряду с частными систематическое вливание бюджетных средств.

Государство остается у нас традиционным объектом критики: его обвиняют в игнорировании народных интересов, бюрократизации, коррумпированности, во вмешательстве в экономику не там, где нужно...

И самое грустное, обществу навязывается тезис: раз государство слабое, большую часть его функций следует передать частной инициативе, а социальная ответственность бизнеса эффективнее государственной активности в социальной сфере.

Государство и бизнес имеют принципиально разные сферы функционирования и ответственности. И эмпирически, и теоретически доказано, что существуют целые области жизнедеятельности, где одна только частная инициатива в принципе не применима из-за их ”врожденной” убыточности. Речь идет об инфраструктурных отраслях экономики и социальном секторе в широком смысле, в который входит значительная часть науки, образование, здравоохранение и культура. В данном случае мы имеем дело с совершенно определенными общественными интересами, которые не сводятся к интересам отдельных индивидов. Так что выбор здесь не между частным капиталом и государством, а между отсутствием всяких инвестиций и систематическими государственными вложениями.

Таким образом, истинная альтернатива слабому государству - не сильные компании и не так называемая социальная ответственность крупного бизнеса, а сильное государство. И современная теория, и практика так называемых цивилизованных стран (их теперешняя антиэтатистская риторика не должна вводить в заблуждение) неопровержимо свидетельствуют: государственная активность и частная инициатива взаимодополняемы, а не взаимозаменяемы! А связывает их институциональная среда, часть которой также формируется соответствующими действиями государства. Какой же вывод? Укреплять государство, не жертвуя демократическими ценностями. Звучит почти банально. Но, как заметил Фридрих Ницше, ”дороже всего нам приходится платить за пренебрежение банальностями”.